+375 17 209-48-04

+375 25 512-05-97

info@zapraudu.info

Николай СИЛИНОВ: рост кризиса неплатежей грозит коллективным суицидом, который никому не нужен

Генеральный директор ООО «Альянспласт», председатель ОО «Ассоциация нанимателей и работодателей» Витебской области Николай СИЛИНОВ рассказал, как развивается компания в условиях кризиса, а также об общих проблемах развития бизнеса в Беларуси.

Silinov

– Николай Михайлович, прошлый год был очень тяжелым для бизнеса, этот год не легче. Девальвация белорусского рубля, рост взаимных неплатежей, который приводит к вымыванию оборотных средств у предприятий и куча других проблем – в этих условиях работает бизнес сегодня. Как вы видите, насколько сильно по бизнесу в этих условиях бьет кризис?

– Все, что вы назвали, это актуально и важно. Но мы сегодня говорим о необходимости создания 50 тыс. новых рабочих мест. Однако вместо того, чтобы создавать рабочие места, некоторыми неуклюжими действиями мы толкаем людей к безработице. Например, это касается предпринимателей, торгующих на рынке. Я не большой сторонник этого бизнеса и говорю, что он должен вестись цивилизованным путем. Но попытки быстрого перекраивания этой сферы слишком болезненны.

Другой фактор, не менее важный. На недавнем заседании совета Ассоциации нанимателей и предпринимателей Витебской области я говорил с владелицей зубного кабинета. Мы занимаемся этой проблемой с Нового года, пишем письма в разные инстанции, однако пока ничего не помогает. Вышел нормативный акт, который требует, чтобы на частных предприятиях работали врачи с квалификацией не ниже первой категории. И никто не дает времени на перестройку. Мы подсчитали, что в Витебской области работы лишатся 67 специалистов, и им некуда пойти. Как оказалось, в государственных клиниках нет рабочих мест для них.

– То есть, для частного бизнеса ставятся более жесткие условия, чем для государственного.

– Абсолютно верно. Мы говорим о создании равных условий, но воз и ныне там. Вот конкретный пример. Женщина была в отпуске по уходу за ребенком, у нее вторая категория, она вышла на работу. У нее прервался стаж, и в ближайшее время сдать на высшую категорию она не может. Куда ей деваться? Она говорит: «Ну что же, придется уехать работать в Россию». Непонятно, зачем такие жесткие требования. Кроме того, переподготовка специалистов-медиков – только в Минске, сдача на категорию только в Минске, но ведь есть медицинский университет в Витебске.

Мы много говорили об экспорте услуг. Но функционирование частных медицинских кабинетов – это один из видов экспорта услуг, россияне активно ими пользуются. Зачем тогда рубить сук, на котором сидим, и резать курицу, которая несет золотые яйца?

Проблема неплатежей наиболее распространена при расчетах государственных предприятий в отношении частных. Наверное, государственные предприятия считают, что можно себе позволить не платить частному предприятию, а в первую очередь рассчитаться с государственными. Наверное, это итог того, что в Беларуси так и не созданы равные условия для предприятий государственной и частной форм собственности.

– То есть, существует государственный протекционизм.

– Да, абсолютно верно.

Если говорить в целом об условиях для ведения бизнеса, в последнее время нас захлестнул поток писем из облисполкома, райисполкома, администрации СЭЗ с предложения нас чему-то научить. Нам предлагают, даже чуть ли не требуют торговать со странами «дальней дуги», ехать в Зимбабве или Гондурас и пытаться продать там свою продукцию. Но зачем? Я сегодня выстраиваю свой бизнес так, чтобы в первую очередь продавать туда, где выстроена логистика, где существуют адекватные условия для ведения бизнеса. Каждый решает для себя, и подталкивать, наверное, не стоит.

Если говорить о создании новых предприятий или расширении существующих, то отвод земельного участка для строительства склада, допустим, занимает год. Мало того, технический отвод земли стоит BYR 12 млн, работа двух специалистов в течение 2 часов, чтобы забить колышки в землю, столько же. Если раньше отдел архитектуры горисполкома выдавал разрешения бесплатно, сейчас за них берут BYR 6-8 млн. Для малых и средних предприятий эти суммы неподъемны.

– С чем вы связываете ухудшение ситуации с открытием бизнеса?

– Если говорить об этих всех факторах, то причина в том, что каждый из чиновников доказывает свое право на существование: если его сократить, то жизнь вокруг остановится.

Я привел пример с выделением земли. Но есть другой пример. В Крупском районе открылся завод по переработке автомобильных масел. Министерство природных ресурсов всей своей мощью принялось давить на всех, чтобы туда сдавали масло. Я говорю об этом потому, что мы 4 года назад в соответствии с действующим законодательством с участием сотрудников Академии наук разработали технический регламент по сжиганию водно-масляной смеси и используем свою котельную. Сегодня нам говорят, что в любом случае заставят закрыть котельную и будут штрафовать, пока мы не начнем сдавать масло.

Могу привести еще один пример. Наше предприятие существует уже 20 лет. 2 года тому назад мы купили рядом с нашей площадкой гаражи, оставшиеся от военных, потом они принадлежали Витпласту. Мы сделали реконструкцию, есть проект, прошедший государственную экспертизу. Подходит время сдачи, но МЧС заявляет, что все, что написано в результатах экспертизы, неверно, и нам готовы выдвинуть дополнительные требования. «Но как же, мы ведь прошли экспертизу?» – «Это не важно, у нас свои требования». Более того, нам присылают официальное письмо, что предприятие находится на расстоянии более 3 км от пожарной части, и МЧС не может нам дать разрешение на открытие нового цеха. 20 лет существовал завод, и все было нормально, но вдруг появилось такое требование.

– Это выдуманная норма или она ранее также существовала?

– Она и ранее существовала. Дело в том, что многие требования, которые призваны обеспечивать безопасность, не учитывают реальную ситуации в экономике и нашей жизни. Я всегда говорю своим немецким партнерам, что мы маленькая и бедная страна, и не надо этого бояться. Из существовавших в советское время заводов у нас осталось 10% в лучшем случае. Воздействие на экологическую среду у нас уменьшилось в 10 раз, но у нас все равно продолжают выжимать все возможное из тех, кто остался. Я не против того, что нужно соблюдать требования законодательства об охране окружающей среды, но нельзя постоянно угрожать закрытием, штрафами.

Во главу угла ставится не производство товаров и оказание услуг. В реальном секторе экономики зарабатываются деньги. Потом в итоге на налоги живет государство. Приехал россиянин в стоматологический кабинет, заплатил деньги, из этих денег заплачены налоги, за которые потом существует государственная машина и государственный аппарат. Если же оставшуюся часть наших предприятий мы будем прессовать, то к чему придем?

Если говорить о купленных гаражах, то мы там планируем открыть новый цех, создать 40 рабочих мест. Возможно, городу не нужно 40 рабочих мест, я могу подождать.

Наши партнеры из Латвии закрыли свое производство в Риге, поскольку оно было небольшим и оказалось невыгодным. Мы привезли сюда более 50 пресс-форм для того, чтобы производить продукцию, которую раньше они производили в Латвии. И вместе с этим мы забрали их клиентов: в Норвегии, Дании, Финляндии, Бельгии, Швейцарии, Израиле. Конечно, люди в Латвии потеряли работу, но работу могли бы найти белорусы в этом цеху, а по цеху пока идет возня.

Хотелось бы одного: чтобы прежде, чем что-то делать, государственный служащий думал бы с позиции государства, а не своих узковедомственных интересов.

– Недавно премьер-министр озвучил, что в следующем году государству может понадобиться создание 50 тыс. рабочих мест. Как вы считаете, достижимо ли это в сегодняшних условиях?

– На следующий после заявления премьера день нам пришло письмо из управления по труду с просьбой срочно отчитаться о вновь созданных рабочих местах в текущем году. Новые рабочие места сразу не создашь, они создаются кропотливым трудом. Нужно создать рабочее место, где будет производиться и, главное, продаваться продукция. Для этого нужны инвестиции.

Я не совсем согласен с заявлением премьер-министра, что государство просто не занималось этим вопросом, а как только займется, то все получится. Мне, чтобы создать 4-5 рабочих мест, нужно купить 2 машины (EUR 400 тыс.), 2 пресс-формы (еще EUR 150 тыс.), два робота плюс их поставить в здание – всего потратить EUR 700-800 тыс. Можно найти какие-то более бюджетные варианты, но все равно это как минимум EUR 0,5 млн. И окупаемость этих инвестиций – лет 5-6.

Еще одна проблема, существующая сегодня в бизнесе, в том, что исчезли практически все проектные и строительные организации. Они не выдержали кризиса 2014-2015 годов. Колоссально ужесточились требования ведения строительного бизнеса. В итоге малые организации закрылись. И получается, что если мне нужен небольшой проект, то для крупного государственного института я не интересен. А если они и возьмутся за эту работу, то это окажется дороже и дольше, чем если бы мы делали проект в небольшой компании. Получается так, что год мы отводим землю, год-полтора проектируем, потом надо строить, а там свои проблемы. С маленькими проектами им тоже неинтересно связываться.

Если от задумки до реализации проекта пройдут 4-5 лет, то рынок кардинально изменится, что показал опыт с деревообработкой. Если сегодня есть ниша на рынке, нужно туда идти. Произвести продукцию – это одно дело, но важно продать. И сегодня идет борьба за покупателя.

Раньше мы чувствовали себя вольготно, когда огромный емкий российский рынок переваривал все. Но, во-первых, сегодня там свои предприятия возникли, во-вторых, из-за девальвации российского рубля эффективность работы в России близка к нулю. Мы много работаем на российском рынке, сейчас мы не зарабатываем там средства на развитие, на обновление. Нужно искать другие, более эффективные рынки. Цены, по которым мы продаем в Россию и в Европу, отличаются весьма существенно. В Западной Европе у нас есть положительная рентабельность, которая помогает нам неплохо себя чувствовать.

– Но там, наверное, есть барьеры входа?

– Есть сложности со входом, более жесткие требования по качеству. Но каждый выбирает свой путь. У нас были и есть свои представители в Литве, Латвии, сейчас ведем разговор с эстонцами. Но более реальный и широкий шаг – это то, что мы с нашими латвийскими партнерами перенесли производство из Латвии и забрали их клиентов. Конечно, так легче войти.

– А что это была за компания? Это было поглощение вами ваших партнеров?

– Это компания APLAST в городе Елгава, в Латвии. Мы смогли договориться об условиях объединения наших усилий по производству и реализации. Если есть прибыль, то всегда можно договориться о том, как ее делить. Те пресс-формы, которые мы привезли, это груда металла, если они не работают. Мы в год покупаем 10-12 пресс-форм. Если мы сразу привезли 50 форм с совершенно другой линейкой, которой у нас не было, это значительно расширяет наши возможности.

– Насколько расширилось ваше производство?

– Они перерабатывали примерно 10-15% от наших объемов. Примерно на такую цифру мы должны прирасти по объемам. Я ставлю задачу, чтобы до конца 2016 года наши поставки в Евросоюз составляли 15%, в 2017 году – 20%. Сегодня мы продаем в Россию, Украину, Молдову, Казахстан, страны Балтии, Норвегию, Данию, Финляндию, Германию, Бельгию, Израиль.

– Но Россия все равно остается основным рынком сбыта?

– Если у нас 90% продукции идет на экспорт, то процентов 70 от общего объема производства идет в Россию.

– Но ваша стратегическая цель в снижении доли России и увеличении доли третьих стран?

– Стратегическая цель не состоит в том, чтобы сокращать наше присутствие на российском рынке, а в том, чтобы наращивать наши продажи на других рынках, не связанных с российским, например, в европейские страны, в Израиль, на других рынках.

– Насколько сильна конкуренция в том сегменте, в котором вы работаете? Ведь платежеспособный спрос падает.

– Физические объемы мы нарастили. Другое дело, сколько мы заработали реальных денег. Если мы раньше продавали в месяц на USD 2,0-2,2 млн, то в марте – на USD 1,8 млн. В твердой валюте экспорт просел где-то на 15%.

– А сырье вы закупаете в ЕС?

– Раньше закупали в ЕС, но сейчас мы перешли на российское сырье, что создало дополнительные проблемы. Поставщики сырья из ЕС предоставляли 45-60 дней отсрочки. Когда мы перешли на российское сырье, пришлось закрывать кассовый разрыв в EUR 3 млн. Но мы договорились с банками, прокредитовались и закрыли эту проблему, потому что в России все по предоплате.

– Но в то же время вы обеспечили себе страховку от девальвации.

– Конечно, с одной стороны, в России появилось качественное сырье, которое по своему составу и свойствам оказалось близким к европейскому. С другой стороны, в рублевой зоне проще работать. Курсовые разницы ведь всех подкосили за последние годы работы.

– Если в России есть сырьевая база, то у них есть и предприятия вашего профиля.

– Сегодня на российском рынке в области производства литьевой упаковки жестокая конкуренция. Тем не менее, исследования ПАО «Нижнекамскнефтехима», наша доля составляет 12% на рынке России. Мы продаем свою продукцию от Калининграда до Южно-Сахалинска.

– За счет чего удается сохранять свою долю: за счет наработанных за 20 лет позиций?

– Самый крупный игрок на российском рынке в нашем сегменте – это Джокей пластик Могилев. Компания Jokey – это мировой бренд. У них производство в Германии, Франции, Польше, Чехии, Алжире, Турции, Беларуси и Канаде. Мы примерно в два раза меньше, чем их производство в Могилеве, по объему переработки. Но мы вторые на российском рынке после них.

– Есть ли в Беларуси возможность производить сырье для вас и Jokey?

– Наша упаковка производится из полипропилена. Новополоцкий Нафтан производит только полиэтилен высокого давления. Когда-то, лет 10 назад, шли разговоры о производстве полипропилена, но они ничем не закончились.

– А у вас есть потребность в белорусском сырье?

– То, что сегодня делается в Новополоцке – это мизер. Если мы перерабатываем 1 тыс. тонн, то 10-15 тонн новополоцкого полиэтилена – это ничто. Долгие годы была проблема взять новополоцкий полиэтилен. Приходилось через облисполком брать квоты на 10-15 тонн в месяц.

Наверное, давно надо было сделать так, как сделали в Татарстане. Там создали огромный кластер по переработке полимерных материалов. Там есть сырьевые предприятия, и в Татарстане делали все, чтобы появились компании, перерабатывающие этот материал. У нас же изначально все было заточено под экспорт. Неважно, сколько переработано внутри страны, главное, что обеспечены показатели экспорта. Даже если из полиэтилена сделал пленку, это уже плюс 30% добавочной стоимости. Они гонят полиэтилен в Россию, но надо, наверное, пленку туда поставлять, это уже плюс 30% в бюджет.

Когда-то я хотел делать пленочные изделия. Но поскольку было не подступиться к сырью, то так и не начал.

– Учитывая большие потребности Альянспласта и Джокея, потенциальная необходимость создания производства полипропилена в Новополоцке есть?

– Я не думаю. У нас с могилевским Джокеем потребность составляет около 3 тыс. тонн в месяц, даже небольшая установка дает 10 тыс. тонн полипропилена. Но это и стоит очень дорого. Конечно, при сегодняшних ценах на нефть и при избытке нефти на рынке возникает много производств, все стараются куда-то деть нефть, уйти в переработку, но для этого потребуются значительные инвестиции.

– В начале беседы мы затронули тему неплатежей. Насколько исправно с вами рассчитываются ваши дебиторы?

– Большей частью у нас нет проблем в России и других странах, проблемы есть только в Беларуси, хотя ранее было наоборот.

Мы когда-то ограничивали свои продажи в Беларуси, потому что российский рынок проглатывал все. Сейчас тоже возникает желание ограничить продажи здесь. Хотя сегодня сложно представить белорусский рынок без нашей продукции. В любом магазине на полке рыбных пресервов и салатов (за исключением продукции компании «Леор-Пластик», которая сама делает тару) все в наших пластиковых контейнерах.

Мы с Джокеем немного расходимся в сегментах рынка. Джокей традиционно работает в сегменте лакокрасочных изделий, больших ведер. Мы больше работаем с мелкой банкой.

Сегодня на внутреннем рынка была бы очень важна локализация той упаковки, которая потребляется. Например, Беловежские сыры возят упаковку из Сербии, Туровский молочный комбинат возит упаковку из Италии.

– Хотя в Турове озвучивали, что они хотят перейти на использование белорусской упаковки.

– Мы этого ждем 1,5 года. Мы сделали точную копию итальянской банки, я готов поставить рядом две банки, и их невозможно отличить.

– А что по условиям?

– Мы поставили партию 20 тыс. банок. Завод их использовал. Сейчас в Турове говорят, что мы им должны дать цену на 30% ниже итальянской и отсрочку на 90 дней. Но как она может быть ниже? Я готов снизить цену на 10-15%. Но мы тоже покупаем импортный материал за валюту. Оборудование у нас стоит немецкое. Да, мы имеем рассрочку от немецких партнеров на 3-4 года под 5% годовых, что позволяет нам обновлять свой парк. Пресс-форму мы тоже заказываем за рубежом, потому что в Беларуси такую пресс-форму делать невозможно, к сожалению. Робота тоже нужно заказать за пределами страны. Все это нужно окупать.

Самое главное, что мы за свои деньги сделали пресс-форму, робота адаптировали к этому изделию, понесли какие-то издержки. А сейчас наши партнеры не говорят ни да, ни нет. Так зачем такие инвестиции? У меня достаточно клиентов, которые готовы платить деньги за продукцию. Например, один российский клиент заказал импортозамещение польского стакана. Это экономия и на логистике, и на ввозной пошлине.

Возможно, Туровский молочный комбинат находится в свободной экономической зоне, он не платит эту пошлину. В молочную отрасль страны вложены колоссальные ресурсы и, казалось бы, она должна за собой потянуть всех остальных. На первоначальном этапе предприятие могло найти на европейском рынке упаковку. Но потом можно переходить на белорусскую. Если есть образец банки, для нас не составляет труда ее скопировать и сделать здесь, в белорусских условиях. Он будет из того же материала и такого же качества.

Я критически отношусь, когда мне говорят об импортозамещении. Но в каждом конкретном случае нужно считать.

– Каковы ваши затраты на пресс-формы, на перенастройку робота при освоении новой продукции?

– Только пресс-форма стоит порядка EUR 50-70 тыс. Общие затраты на одно изделие составляют более EUR 100 тыс. А изделие может стоить EUR 0,05-0,07. Эти инвестиции могут окупаться за 2-3 года. А когда мне говорят о том, что хотят скидки 30% по сравнению с итальянскими изделиями, то, видимо, хотят, чтобы я не окупил инвестиции. Кроме того, просьба об отсрочке на 90 дней в белорусских рублях… За 90 дней белорусский рубль может ускакать очень далеко.

– Насколько уверенно вы себя чувствуете, чтобы выбирать, с кем работать?

– Беларусь в нашем объеме производства занимает 7-8%. У нас порядка 300-400 клиентов. Если 1-2 клиента отпадут, это серьезно не изменит ситуацию. Я отказываю тем клиентам, которые хронически не платят, я требую, чтобы их переводили на предоплату. Не можете платить – не берите.

Да, сегодня страна находится в сложных экономических условиях. Но если мы перестанем платить друг другу, мы утонем все вместе. Кому нужен такой коллективный суицид? Недавно был случай с одним гомельским государственным предприятием. Директор звонит, слезно просит поставить продукцию (хотя они не оплатили старую поставку), потому что предприятие останавливается, он обещает рассчитаться в ближайшее время. Отгружаю. Через месяц они объявляют себя банкротом. Зачем ты это делаешь? Ведь ты за месяц до объявления банкротства прекрасно знал, к чему ты пришел, ты знал, что ты мне не заплатишь.

Я сторонник того, что если ты позвонил и сказал, что сделаешь, сделай, пожалуйста. И я также, если скажу, что заплатить сегодня не могу, но заплачу послезавтра, я должен заплатить послезавтра или не обещать. Взаимная ответственность – прежде всего. Иначе мы скатимся к хаосу.

– Сейчас больше госпредприятия не платят?

– Фактически да, больше госпредприятия. Есть группа небольших предприятий, которые занимались производством краски, шпатлевки и были ориентированы на строительный комплекс в Минске. Их долги тянутся с прошлого года. С ними не рассчитались строители, и они остались должны. Но в большинстве случаев не платят именно государственные компании.

– Насколько выросла ваша просроченная дебиторка?

– На пару миллиардов рублей выросла, в 2 раза по сравнению с прошлым годом.

– Как это влияет на вашу платежеспособность? Как часто возникают кассовые разрывы?

– В силу того, что Беларусь у нас занимает незначительную долю, не очень сильно влияет. Но мы должны покупать материал по предоплате в России. Мы всем даем месяц отсрочки. Но когда не платят три-четыре месяца, а потом требуют поставить продукцию, я говорю, что деньги сегодня стоят денег. Все знают ставки по кредитам в белорусских рублях. Никто не говорит, что за просроченную задолженность готов заплатить процент хотя бы в размере ставки рефинансирования.

Сейчас многие компании начинают бороться за размер штрафных санкций при просрочке платежей при согласовании контрактов. Такое чувство, что уже на стадии заключения договора люди собираются не платить. И такая ситуация участилась. Раньше был типовой договор, и никто особо претензий не предъявлял.

– Насколько активно вы сейчас сотрудничаете с банками, как они к вам относятся в кризис?

– Я бы не сказал, что это для нас проблема. Мы активно используем льготные кредиты, как правило, в валюте. Почему в валюте? Я не знаю, какая должна быть рентабельность, чтобы обслуживать кредит в белорусских рублях под 28-30%. У меня нет такой рентабельности – максимум 10-12%.

– Вы привлекаете зарубежные кредитные линии?

– Мы их привлекаем через банки. Что касается оборудования, то основную часть мы покупаем в Германии. Наш основной партнер – Arburg. Они дают рассрочку по расчетам: раньше – на три года, сейчас – на четыре. Так же работают и другие поставщики – Demag, Zafir.

Периферию, пресс-формы, роботов мы заказываем в Турции, Польше. Там деньги дорогие, ставки по кредитам высокие, они не могут позволить себе отсрочки в 3-4 года. Но полгода они предоставляют.

– Насколько кризис повлиял на отношение ваших поставщиков оборудования, инструментов, к вам, к рынку СНГ, который погрузился в глубокий кризис?

– Никак. С немцами работать очень легко, если ты держишь свое слово. Если ты платишь вовремя, тогда к тебе будет полное доверие. Нужно платить вовремя, и брать на себя ровно столько, сколько можешь поднять – как в тяжелой атлетике: не можешь поднять вес – не подходи к снаряду. Немцы мне говорят: «Николай Михайлович, если не можешь заплатить сейчас, скажи, перенесем на следующий месяц». Но не надо прятаться, исчезать, не отвечать на телефонные звонки. Когда мы начинали работать с немцами, была рассрочка год, потом два, потом три, сегодня – четыре. Где сейчас в Беларуси можно взять кредит на четыре года под 5%. Однажды я взял кредит на USD 500 тыс. в Беларуси на пять лет. Сейчас мы его гасим, и больше такие условия недоступны.

А что такое взять долгосрочный кредит? Это меньшие ежемесячные платежи. Если я взял кредит на 10 лет, то я купил 10 станков, если на год – то только один при одной и той же сумме платежей в месяц.

– Насколько условия СЭЗа помогают вам развиваться?

– Несомненно, помогают. Мы более 90% товаров отправляем на экспорт. Если бы мы платили на общих основаниях ввозную пошлину 6,5% и НДС 20%, то было бы сложнее. Нам возвращают НДС, и нужно отдать должное налоговым службам республики, что в отличие от России, Украины НДС у нас возвращается вовремя. 23 число каждого месяца мне приходит BYR 2 млрд НДС за экспортные поставки на конкретный счет. Работа в СЭЗ позволяет нам экономить оборотные средства.

– А упразднение части льгот для СЭЗ в 2017 году окажет негативное влияние на вашу компанию?

– Давайте доживем до 2017 года. Сейчас видно, что Россия взялась за то, чтобы создать СЭЗ в каждой области. Поэтому, возможно, часть льгот подкорректируют. Мы не платили налог на прибыль в течение 5 лет, однако за эти 5 лет я дивидендов не получал. Всю прибыль, которую мы получали, мы направляли на развитие – для того, чтобы развивать бизнес.

Я не думаю, что изменения в законодательстве о СЭЗ значительно повлияют. Наверное, стоит говорить, что в целом в стране нужно делать так, чтобы сюда пришел инвестор, строил новые предприятия, люди получали достойные рабочие места. Можно сделать самим все. Но есть вопрос, сколько это будет стоить, и, самый главный вопрос, куда потом деть продукцию.

Если крупная международная компания пришла в Беларусь, построила объект в стране, то она будет платить налоги, выплачивать заработную плату. И она знает, для чего работает и куда будет продавать продукцию.

– По вашему мнению, приход ТНК в Беларусь – это важный шаг для того, чтобы развивать бизнес здесь?

– Несомненно. В начале 2000-х годов в Германии закрывались целые заводы и вывозились в Венгрию. В Венгрии на то время были менее строгие экологические стандарты. И немецкие заводы по производству пластмассовых изделий, литья из цветных металлов и прочие были демонтированы и перевезены в Венгрию. Бизнес считает деньги, смотрит, где какие условия для него созданы. Я не знаю, нашла ли Венгрия или потеряла. Наверное, с точки зрения Министерства природных ресурсов, в Венгрии не правы, потому что они загрязняют атмосферу. С другой стороны, Болгария, которая находится около Венгрии, совершенно в другом положении, чем Венгрия. В Венгрии работают крупные предприятия.

Это важный посыл в том, что прежде, чем ужесточать требования, нужно думать, чем они обернутся для бизнеса, инвестиций, для иностранного инвестора. Например, иностранный инвестор имеет выбор, где построить предприятие: в Беларуси, Венгрии, Польше или России. К России сегодня, наверное, настороженное отношение. Как ни странно, европейцы знают, что с Беларуси сняты санкции.

– Как, по вашему мнению, сказались на привлекательности Беларуси для инвесторов те аресты крупных бизнесменов, которые происходят в последнее время?

– Я думаю, что привлекательности они не прибавят. Я не сторонник того, чтобы работать так, как это делается сейчас. Даже если кто-то что-то нарушает, зачем об этом так громко кричать? Нужно помнить о презумпции невиновности. Нехорошо, что задерживают, а потом за деньги выпускают.

Сегодня руководителей государственных предприятий запугали настолько, что им кажется, что сейчас лучше вообще никаких решений не принимать и ничего не делать, чем сделать что-то, и потом за это поплатиться своей личной свободой. Руководитель предприятия должен быть свободен в рамках своих полномочий в принятии решений. Несомненно, никто не застрахован от ошибок. Но надо разбираться, стоит ли его садить в тюрьму.

С одной стороны, должна работать концепция неотвратимости наказания. А с другой стороны, когда правоохранительные органы, не являясь специалистами в области экономики, начинают толковать то, что они видят и слышат и что получают из разных источников, как свидетельство виновности того или иного человека, приводит к тому, что у нас в стране происходит.

На следующий день после задержания Чижа мне позвонили из России и сказали, что хотели купить в Беларуси предприятие, но, видимо, немного подождут. Что я могу сказать на это? Люди, которые хотят инвестировать, реагируют на эти вещи.

– То есть, бизнес в Беларуси сейчас – это зона двойного риска.

– Это «зона рискованного земледелия». Другое дело, что большая часть из нас уже привыкла работать в этих условиях.

Нашему предприятию 20 лет. Мы начинали с сарая. Когда ты сюда много вложил, то что делать? Ты ворчишь, возмущаешься, но понимаешь, что это твоя страна, в которой ты родился, вырос, с тобой связаны 500 человек, которые здесь работают. Сейчас я мог бы пойти на пенсию. Но я понимаю, что вокруг меня люди, у которых свои семьи, дети растут, банковские обязательства. Эти люди добросовестно работают, и их не волнует ситуация, когда мы провели неудачную сделку и что-то потеряли. Они хотят свою, пусть и небольшую, зарплату получать вовремя.

– Как будет развиваться ваше предприятие, и каким оно выйдет из кризиса года через два?

– Кризисы приходят и уходят. У меня есть концепция. 2 года назад я поставил цель, огласил ее своим коллегам и единомышленникам, что мы должны отказаться от экстенсивного пути развития, набора большего количества людей и роста за счет вала. Сейчас большее внимание уделяем автоматизации процессов.

Последние 2 года мы в численности работников не прибавляем. Сейчас работает около 500 человек, но объемы производства растут. По технологиям производства мы сейчас мало чем отличаемся от польских, турецких предприятий, где я бываю довольно часто.

– А ставите ли вы задачу выйти на уровень немецких предприятий, стать еще более конкурентными по сравнению с турками и поляками?

– В Германии есть современнейший завод Arburg. Я думал, что я никогда не увижу того, чему меня учили в университете: компьютеризированный центральный склад, монорельс по всему производству, доставка комплектующих, деталей в автоматическом режиме. В то же время есть другие предприятия, попроще, например в Китае. Там дешевая рабочая сила. Главное – решить задачу. Ко мне приезжали представители швейцарской компании – производителя пресс-форм. Я покупаю пресс-формы в Турции, и они в два раза дешевле, чем в Швейцарии, и по качеству не сказать, что хуже.

Я не говорю о том, что мы будем такие, как передовые немецкие предприятия, но, в принципе, те задачи, которые нужно решать на современном уровне, мы решаем. А через 2-3 года мы будем хорошим европейским предприятием.

На приобретении нового, более эффективного оборудования экономить нельзя. Я купил в прошлом году два сложнейших комплекса, в этом году запланировал третий. Всем известно литровое пластиковое ведерко, оно стоит в каждом магазине. Чтобы произвести миллион ведерок и вставить ручку, мне нужно было 12 человек. Сегодня один робот производит 900 тыс. штук, его обслуживают в четыре смены 2 человека.

– Это оправдано – заменить 10 человек на этот комплекс?

– Конечно, но он быстро не окупится, это 4-5 лет. Однако люди начали работать в других условиях. Раньше это был монотонный, тяжелый труд.

Почему в более выгодном положении сегодня европейские компании? Потому что деньги более дешевые – 1-2% для новых проектов. У нас нет таких денег. Сегодня валютные кредиты предоставляются под 12-13%. А цены, исходя из того, что покупательская способность снизилась, не могут расти, и рентабельность низкая. Нет уверенности в завтрашнем дне.

Когда я начинаю рассказывать своим немецким партнерам о своих проблемах: о том, что я строю сам, что у меня собственный транспорт (25 грузовиков, которые доставляют продукцию в Украину, Россию вплоть до Урала, страны Балтии) – они спрашивают: «Зачем?» У них грузовик нужной грузоподъемности и объема будет стоять там, где нужно, тогда, когда нужно. Но у нас это не работает. Я помню начало 2000-х годов, когда то водитель запил, то денег на топливо нет, то владельца машины не можешь найти, чтобы договориться с ним. Поэтому и пришлось создать свой парк.

– А если говорить о белорусском бизнесе, как вы видите, каким он выйдет из кризиса?

– Каждый кризис – это проверка на прочность. На российском рынке в производстве упаковки очень жесткая конкуренция, потому что в последнее время на рынке появилось очень много мелких предприятий. И сейчас приходят сообщения, что распродается оборудование как раз таких небольших компаний.

Кризис должен нас закалить. Останется тот, кто устойчив.

«Бизнес-Новости»

5 мая 2016

Коментарии

Добавить комментарий

Вы должны быть авторизованы для комментирования.

Войти с помощью: 
 
А также…