+375 17 209-48-04

+375 25 512-05-97

info@zapraudu.info

Политолог Екатерина Шульман — о том, зачем идти на выборы

The Village встретился с политологом, доцентом Института общественных наук РАНХиГ Екатериной Шульман и поговорил с ней о том, зачем идти голосовать, если все равно победит «Единая Россия», а также о том, какие изменения ждут российскую политическую систему в ближайшие годы.

2016-08-05-07-19-15-33

О предстоящих выборах

— В воскресенье в стране прошли первые после 2011 года выборы в Госдуму. С тех пор в городе и стране совершенно сменился общественный климат. Тогда, в 2011 году, гремели протесты, и у тех, кто стоял на Болотной и Сахарова, была вера в то, что на политическую ситуацию можно повлиять. Сейчас подобные надежды мало у кого остались. Чего ждать от грядущих выборов? А главное, зачем они нам? 

— Все, что сейчас происходит с выборами в Госдуму, как раз является следствием протестов 2011–2012 годов. Это и изменения в законодательстве, и введение смешанной системы, и возвращение одномандатников, и снижение партийного барьера с 7 до 5 %, и увеличение числа партий в бюллетене. Я сейчас говорю о политической реформе, которая была заявлена тогдашним президентом Дмитрием Медведевым в качестве ответа на события декабря 2011 года. Потом глава государства поменялся, но взять эти обещания назад было уже невозможно. Вся политическая реальность, которую мы наблюдаем, в той или иной степени выросла — как отторжение, как противодействие, как последствие — из протестной кампании 2011–2012 годов. Это самое важное из того, что у нас происходило в политическом поле в последние годы.

Заявления Вячеслава Володина (первый заместитель руководителя администрации президента. — Прим. ред.) о необходимости провести честные выборы, смена Владимира Чурова на Эллу Памфилову (бывший и нынешний главы ЦИК соответственно. — Прим. ред.), уход из ЦИКа еще более важного человека, чем Чуров, — Леонида Ивлева (бывший зампред ЦИКа. – Прим. ред.), активное снятие с постов глав региональных избирательных комиссий за скандальную работу: все это — следствие протестов. Если бы их не было, ничего бы не изменилось. У нас была бы та же пропорциональная система, тот же семипроцентный барьер, тот же Чуров или какой-нибудь другой Чуров-штрих. 

—  По этой же причине к выборам допускают, например, Марию Баронову и Юлию Галямину?

— Их допускают, потому что появились 225 одномандатников. Одномандатников можно, конечно, не допустить к выборам, но это достаточно трудно.

И дело не в том, что такое решение принял условный Володин. Давайте будем честными: это вынужденная реакция системы, которая очень сильно боится повторения событий 2011–2012 годов. Она реагирует по-своему — как репрессиями, так и уступками. Репрессии мы видим, а уступки почему-то приписываем доброй воле начальства. Хотя сама по себе добрая воля начальства большого значения не имеет.

— А это удобные или неудобные для власти уступки? 

— С одной стороны, они удобны: таким образом система обеспечивает свое выживание. Адаптируясь, она делается более гибкой, перестает быть ригидной. Ригидная система — это, например, советская, тоталитарная система. Она не может приспособиться и разбивается о реальность. Наша с вами система адаптивна — в этом одновременно ее достоинство и недостаток. Достоинство — потому что делает систему более живучей. Недостаток ровно в том же: система трудно реформируема, и она никуда не уходит.

С другой стороны, те авторитарные и полуавторитарные системы, которые основываются на партийном принципе — то есть те, где есть правящая партия, которой делегируется большое количество властных полномочий, — самые долгоживущие. Эта шарманка может продолжаться десятилетиями. Причем дело даже не в правящей партии — у нас она тоже имеется, — а в том, чтобы она была наделена полномочиями. Если наши власти додумаются передать часть полномочий парламенту — например, формировать правительство по партийному принципу, — это даст режиму еще десять лет жизни.

Почему так происходит? Это возможность некоего кадрового лифта и лифтинга — чтобы у власти не была совсем уж старая и скучная физиономия. Такая демократизация, но в умеренных рамках. Автократии хотят имитировать демократические институты, потому что от этого зависит их выживаемость. 

— Есть старый мем, который часто вспоминают перед выборами любого уровня: «Стоял голосовал на дороге, но победила все равно „Единая Россия“». Зачем идти на выборы, на которых все равно победит «Единая Россия»?

— Зависит от того, что вы понимаете под словом «победит».

—  Наберет большинство голосов.

— И что? Сам термин «большинство голосов» довольно коварный.

Половина Думы — списочники, то есть люди от партийных списков, преодолевших пятипроцентный барьер. Похоже, партий будет-таки четыре — хотя для нашего с вами общего гражданского интереса хорошо, чтобы их было хотя бы пять. Опять же, все равно какие пять. Если пятой будут «Патриоты России», «Родина» или «Партия за боевую Новороссию» — отлично. Для нас же главное не идеологическая направленность, а разнообразие.

Основные четыре парламентские партии не отличаются никакой идеологической насыщенностью, и люди, которые в них состоят, тоже не объединены никакой внятной идеологией, а лишь бескорыстным желанием стать депутатом. Соответственно, вести они себя будут, что называется, по обстоятельствам. А хороший парламент — это парламент, в котором существует поле для компромисса, или, говоря менее возвышенными терминами, торговли. Если там есть одна фракция, которая имеет 300 голосов, торговаться ни с кем не надо — такова была ситуация даже не шестого, а пятого созыва, который вносил изменения в Конституцию и продлевал срок работы президента. Даже шестой созыв был чуть-чуть подвижнее.

В качестве примера пользы такой торговли могу привести, как ни парадоксально, пресловутый «пакет Яровой». В нем на момент внесения был целый ряд леденящих душу норм — например, запрет на выезд за рубеж в течение пяти лет. Что нас от этого спасло? Чья-то добрая воля? Нет, межведомственная конкуренция: ФСБ против Совбеза, МВД против ФСБ, желающие сесть на кабель с данными против других желающих. Все они друг друга немножко покушали, и в результате от всей этой страсти с «пакетом» остались достаточно небольшие требования, которые на практике сведутся к тому, что некоторое количество денег получит «Ростех».

Все это не оправдывает законодателей, вносящих вредные бессмысленные законопроекты, — таких законопроектов вообще не должно быть. Но моя мысль состоит в том, что даже межведомственная конкуренция уже служит некоторому улучшению качества законотворческого продукта. Если фракций будет больше и если все они будут поменьше — это идеальная ситуация. Для этого и нужно идти голосовать. 

— Почему низкая явка выгодна власти?

— При низкой явке исход выборов определяет голосование организованных групп, и это вовсе не карусельщики. Организованные группы — это госслужащие, военные, сотрудники правоохранительных органов и бюджетных организаций, работники ЖКХ. Те, кто приходит организованно, те, чье голосование предсказуемо. Если явка высокая, их голоса растворяются в общей массе. Если явка низкая, они и есть те, кто избирает.

— Новые партийные проекты возникают каждый выборный цикл. Это следствие незрелости нашей партийной системы. Я бы не назвала их спойлерами: их функции скорее — развлекать избирателя и показывать ему, что происходит что-то новое.

Политическое пространство настолько контролируемо, что в результате стало совсем мертвым. Трудно кого-то заинтересовать танцами людей, которые танцуют одно и то же по 25 лет. Поэтому каждый новый выборный цикл возникает что-то новенькое. Мол, посмотрите, вот у нас смешное, вот шокирующее, а вот провокативное — хотя я сомневаюсь, что все это способно по-настоящему кого-то шокировать или спровоцировать. Новые партии нужны, чтобы что-то мелькало перед глазами избирателя, чтобы была какая-то новизна. Причем они не только спойлеры, но и работают на разогреве у больших партий. Конечно, их дополнительная функция в том, чтобы разбивать наш несчастный городской электорат, чтобы люди не проголосовали за кого-то, кто пройдет и кто, возможно, станет голосом народа в органах власти.

— Что на этом празднике жизни делать гражданину?

— В этих условиях интерес гражданина состоит в том, чтобы все-таки прийти туда, где его не ждут. Товарищи-избиратели, вас не ждут — придите и сделайте сюрприз! Ваше присутствие затрудняет процесс фальсификации. Если вы не распишетесь в этой амбарной книге на участке, за вас, весьма вероятно, распишется кто-нибудь другой. Хотя у нас сейчас и тренд на чистые выборы, никогда нельзя доверять членам ТИКов: они люди старой закалки, им трудно поверить, что от них ждут какой-то честности, а не правильных цифр. То же самое думают и губернаторы на местах. В интересах граждан — способствовать наступлению думского разнообразия. И лучший способ добиться этого — всунуть в Думу какую-то дополнительную фракцию, неважно какую.

Я бы сказала, что хорошая тактика голосования — за любую партию, кроме парламентских. Но это довольно рискованная игра. Если все-таки в Думу пройдут четыре партии, а пятая не пройдет, то ваши голоса распределятся между победителями. 

Наша система распределения голосов дает максимальную премию тому, кто занимает первое место, что в высшей степени несправедливо. Надо следить за рейтингами, но делать это трудно, потому что у нас граждане не очень склонны говорить с поллстерами (лицо, специализирующееся на проведении опросов общественного мнения. – Прим. ред.), да еще и отвечать честно. Наиболее разумным было бы выбрать ту партию, которая приближается к пяти процентам, и проголосовать за нее.

Если вы боитесь ошибиться, голосуйте за тех, кто без вас не пройдет, — потому что тем, кто пройдет и так, ваши голоса не нужны. Голосуйте за местных одномандатников. Не потому что местные обязательно будут лучше, честнее и благороднее, а потому что они больше связаны с территорией и избирателем.

О новой Думе

— Чем Дума седьмого созыва будет отличаться от нынешней? 

— Эта Дума будет сидеть во время непрекращающегося и даже углубляющегося экономического кризиса. Она будет принимать бюджеты с урезанием не только социальных расходов, но и расходов на оборону. Впервые за 14 лет Минфин говорит о том, что наши военные расходы неподъемны для экономики. 

Правительство будет ходить в Думу за изменениями в бюджет, за новой заморозкой пенсий, за повышением налогов, за новыми сборами и акцизами. Вспомните, Государственная дума была фактически отстранена от участия в бюджетном процессе, когда у нас ввели трехлетнее бюджетное планирование. Это произошло в ходе реформы бюджетного процесса 2006–2008 годов — она мало известна, но она в значительной степени перерубила хребет нашему недоношенному парламентаризму. Но второй год подряд трехлетнее бюджетное планирование отменяется Минфином, потому что в нынешних условиях никто не в состоянии дать столь длительный прогноз. Бюджет на 2016 год принимался как однолетний, на 2017 год будет приниматься так же.

О силовиках и новых кадрах

— Путин сейчас привлекает новые кадры — например, назначил на должность руководителя администрации президента Антона Вайно и сменил главу ФСО на Дмитрия Кочнева. Что вы об этом думаете?

— Это тоже попытка адаптироваться к новым обстоятельствам. Старые управленцы были хороши в прежней экономической ситуации — при ста долларах за баррель, но при сорока пяти они стали слишком дорого обходиться. В этой ситуации старая дружба, родство интересов и соседство по даче вдруг перестают иметь значение. Но система не может взять на замену старому другу, который ничего не делает и много кушает, человека с улицы. Поэтому она пытается заменить этих старых людей на новых, но знакомых: свой охранник, свой начальник протокола, вместо старого директора железной дороги — его заместитель, вместо пожилого генерала — генерал помоложе. Ручки у системы коротенькие, как лапки у крокодила, она не может особенно далеко загребать. Но в медийной сфере это интерпретируется так: «Президент удаляет своих старых друзей, у которых была самостоятельная позиция, и заменяет их на безгласных исполнителей». Где была самостоятельная позиция этих друзей? Что они 20 лет самостоятельно сделали? В чем была их недостаточная лояльность? Трудно понять. 

Речь идет о системе, которая находится в состоянии стресса и перед которой стоит вопрос выживания. Поэтому она готова жертвовать привычками, старой дружбой, соседством, православной верой и чем угодно ради своих целей. 

— Вы все время говорите про борьбу кланов. Что это за кланы?

— Функционально их можно назвать группами интересов. Причем границы этих групп могут не совпадать с границами ведомств, поэтому, когда говорят, что одно ведомство борется с другим, это некая условность.

Кроме того, границы групп подвижны. Российская аппаратная культура такова, что у нас, вопреки многочисленным разговорам на эту тему, не образуется никаких команд под руководством одного вождя: отечественная бюрократия, в том числе силовая, к этому не склонна. Лоялизм, то есть присоединение к сильному, ей свойственен, а вот преданность бригадиру, командиру — не очень. Так что кланы образуются вокруг некоего интереса — чаще всего вокруг куска ресурсов. Пока они этот кусок поедают, они чрезвычайно устойчивы, защищают свои границы, отбиваются от чужаков, не пускают новеньких. Но когда все съедено или кусок у них забрали, они растворяются и группируются иным образом. 

В Думе это хорошо видно на примере почти любого ресурсного законопроекта. Например, каждое обсуждение акцизов, которые принимаются вместе с каждым новым бюджетом, образует в Думе «партию пива» и «партию водки» — то есть группу тех, кто за повышение акцизов на слабый алкоголь, и группу тех, кто за повышение акцизов на крепкий алкоголь. Традиционно в «партии водки» состоят коммунисты и лоббисты центральных областей — потому что это бизнес губернаторов, а в «партии пива» раньше состояли либералы, потому что пивные заводы — это иностранные инвесторы. Есть люди, которые постоянно сидят на тех или иных интересах. Понятно, кто в Думе работает на ЦБ и Сбербанк, кто представляет «Газпром» и «Роснефть» — хотя для них сейчас в Думе не так много значимого обсуждается. 

В силовых структурах приблизительно так же. Я подозреваю, что там тоже есть отряды, которые что-то крышуют. Пока все хорошо, они держатся вместе, но когда ресурсная база истощается, они переходят на другие пастбища. Это очень затрудняет анализ, потому что внутри ведомств есть, например, руководитель и заместитель руководителя, которые представляют не его, а каждый свою группу. Руководитель вынужден считаться с теми, кого ему дали в качестве замов. Бывает так, что зам важнее, богаче или ресурснее начальника. В каждом силовом ведомстве есть управление или департамент собственной безопасности, который традиционно укомплектован кадрами ФСБ. В самом ФСБ тоже есть управление безопасности, которое сейчас начинает играть активную политическую роль. Есть служба экономической безопасности, которая тоже ведет целый ряд важных уголовных дел. Тут черт ногу сломит, так что важно не упрощать.

Что в связи с этим нам, гражданам, следует знать. Продолжающаяся борьба кланов, с одной стороны, заменяет отсутствующую политическую конкуренцию, а с другой — обеспечивает системе некоторую большую гибкость и открытость. Плохо будет, если в этой борьбе образуется один победитель — какой-то сверхсиловик, который съест всех остальных. Это будет один из признаков режимной трансформации по авторитарному сценарию. Я думаю, что такого не случится: система боится этого, она препятствует появлению одного победителя и постоянно выстраивает систему баланса, сдержек и противовесов, которые, в свою очередь, являются пародией на систему сдержек и противовесов в демократии. Там не один крокодил сдерживает другого крокодила, а общество сдерживает государство, и одна ветвь власти — другую.

— Росгвардию можно расценивать как очередную попытку уравновесить всю эту систему?

— Когда Росгвардия только появилась, все страшно испугались: «Боже мой, вот он, этот суперсиловик!» Что после этого началось? Усиление ФСБ. Более того — когда гвардия только создавалась, ее нынешний руководитель занимал пост заместителя министра внутренних дел, и предполагалось, что он станет министром. Тут его забрали — и министр вздохнул свободнее. Структуру МВД, которая была ослаблена выведением из нее практически всех вооруженных людей — они вошли в состав Росгвардии, — одновременно усилили влившимся в нее многочисленным богатым ресурсными ведомствами ФМС и ФСКН. МВД достались не все кадровые единицы — многие люди просто не попали на новую работу, — но полномочия и инструментарий перешли министерству.

Тут, как и везде, мы видим стремление поддерживать баланс. Эта работа по поддержанию баланса становится все сложнее и сложнее по мере истощения ресурсов — это то, чем наша верховная власть больше всего занята.

О выборах президента 2018 года

— Вопрос о 2018 годе. Вы говорили, что режим адаптивный и приспосабливается. Пойдет ли он на глобальную перестройку — или все-таки в 2018 году мы снова выберем президентом Владимира Путина?

— Пределы адаптивности режима нам еще неизвестны, но он готов чрезвычайно на многое. За последние 16 лет мы наблюдали разительные перемены: первый реформаторский путинский срок, охранительный второй, операция «преемник», конец операции «преемник», третий изоляционистский путинский срок. И мы можем увидеть еще много всего интересного. Я могу сказать следующее: сейчас властная машина живет исходя из убеждения, что в 2018 году нынешний президент пойдет на повторные выборы. Но из этого не следует, что не обсуждаются другие варианты. Они обсуждаются, и эти обсуждения выплескиваются в публичное пространство.

Новая гласность уже с нами — спасибо реалиям информационной эпохи. Государственные служащие болтают чрезвычайно много. То, что у нас презрительно называют сливом, на самом деле является использованием институтов прессы и общественного мнения в своих интересах в борьбе кланов. Не осуждайте средства массовой информации: ничего плохого в этом нет, это хорошо. Когда две группы следователей сливают информацию друг против друга, когда один департамент ФСБ обличает другой на страницах газеты — это замечательно. Конечно, это немножко ублюдочный, но хотя бы какой-то политический процесс. Любая публичность — в интересах граждан.

В 2018 году любые варианты допустимы и ни один из них не является фантастическим. Мы можем увидеть новую операцию «преемник». Можем даже увидеть досрочные выборы. Хотя я не вижу в этом особенного резона, потому что — еще одно из свойств нашего политического режима — он боится всякой чрезвычайщины. Он бюрократический по своей природе и склонен действовать (или хотя бы делать вид, что действует) по регламенту, соблюдать некую писаную норму. Даже всякие необыкновенные вещи вроде присоединения Крыма тоже осуществлялись не посредством выхода президента к народу со словами «Теперь у нас будут новая земля, новые небеса и новая Конституция». Нет, у нас все происходит как бы по порядку: референдум, поправки в Конституцию, нижняя палата голосует, верхняя палата утверждает, все правильно, все по закону. Третий срок — он же не третий, там был перерыв, так что вроде как он первый-штрих.

— Кто может быть преемником? Не раз звучало имя нынешнего министра обороны Сергея Шойгу.

— Не могу сказать. Но в любом случае это будет человек системы, на которого возложат миссию по обеспечению выживаемости этой системы еще на один временной срок. Вот и все. Какая у него будет фамилия? Может быть, это будет нынешний президент (пока, скорее всего, так), а может быть, кто-нибудь другой.

— Допустим, Путин снова изберется в 2018 году. Кого он будет опасаться в большей степени — оппозиции и стихийных протестных движений или развала изнутри?

— Двух вещей будет опасаться — и не он, а система. Она их и сейчас опасается и даже, начиная с 2014 года, сильно боится — почти все ее действия объясняются именно этим страхом. Две вещи: внешняя изоляция и сокращение ресурсной базы. 

Такие режимы, как наш, живут на покупке лояльности. Они раздают ренту элитам, покупают их лояльность и раздают крохи этой лояльности гражданам — покупают их пассивность, неучастие в политическом процессе. Режимы нашего типа демобилизационны, у них нет инструментов для трансформации политического мнения в политическое действие — поэтому они проповедуют пассивность. Смотрение телевизора, условно говоря. Даже агрессивная пропаганда, в отличие от тоталитарных моделей, в нашем случае не носит мобилизационного характера.

Итак, первое — это страх внешней изоляции. Он совершенно рационален: наша система не является автаркией, то есть не является самоподдерживающейся и самодостаточной. Она включена в мировую торговую, финансовую, информационную и политическую сеть. Более того, она в этом видит смысл своего существования и идет на очень многие шаги — в том числе те, которые выглядят агрессией — для того, чтобы избежать изоляции. Это довольно парадоксально. Зачем они себя так ведут? А чтобы на них обратили внимание. Поговорите со мной, не игнорируйте меня, а то я вам сейчас люстру разобью палкой. Что угодно лучше изоляции. Исходя из этих двух соображений, этих двух фобий, режим будет действовать и дальше. Избегать изоляции любым путем, напрашиваться на диалог, участвовать в любых процессах в качестве трикстера, в качестве спойлера, камнем в ботинке — как угодно, но участвовать.

О том, что делать

— В системе, которую вы описываете, совершенно нет места для гражданина.

— Не так много места для гражданина, это правда. То, что мы имеем, это в значительной степени суррогатная демократия. 

— Тогда что же ему делать? Смириться с ситуацией, при которой раз в несколько лет он участвует в некоем псевдовыборном процессе и его задача состоит лишь в том, чтобы в Думу прошло пять, а не четыре партии, чтобы была хоть какая-то видимость плюрализма? Смириться с тем, что, возможно, когда-нибудь твои дети, но не ты, смогут по-настоящему влиять на политический процесс в своей стране? 

— Делать что-то все-таки можно. Если говорить о выборах, то надо, конечно, идти в наблюдатели. Сейчас это уже поздний совет, по срокам туда попасть уже невозможно, но хотя бы помогайте тем наблюдателям, которые работают. Это лучшие люди страны, они делают святое дело — помогают системе не сожрать саму себя в оргии фальсификаций. Они делают наши голоса более весомыми. На втором месте по степени общественной полезности среди участников выборов стоят голосующие, а на третьем – кандидаты.

Теперь что касается жизни за пределами выборов. У нас происходит скачкообразный рост общественной активности. Общественные организации, которые подвергаются довольно значительному административному прессингу, тем не менее не прекращают свою работу. Даже в условиях борьбы с иностранными агентами организации перерегистрируются, меняют форму деятельности, работают без регистрации. Эта горизонтальная гражданская активность — лучшее, что у нас происходит.

Если вы хотите иметь влияние, вам нужно объединяться с теми, кто хочет того же, что и вы, и это не обязательно должна быть политическая партия. Я бы сказала, что политическая партия — наименее интересное для этого средство передвижения. А вот общественные организации, которые защищают права жильцов, а жителей района — от вырубки парков, застройки или, наоборот, сноса; экологические, пациентские, родительские ассоциации — все это люди, которые и работают с органами власти, и в состоянии продвигать повестку, которая потом становится повесткой органов власти. Такие примеры есть, и это примеры очень значимые и выразительные.

Все хорошее, что было сделано в последние пять-шесть лет в сфере опеки и попечительства, лечения сложных и онкологических заболеваний, обезболивания, работы с инвалидами, доступной среды, инклюзивного образования  — все это делали общественные организации. С моей точки зрения, это и есть политический процесс — поскольку это процесс взаимодействия с властью с целью заставить ее учитывать твои интересы.

The Village

21 сентября 2016

Коментарии

Добавить комментарий

Вы должны быть авторизованы для комментирования.

Войти с помощью: 
 
А также…