+375 29 853-40-17

info@zapraudu.info

Подробности последней защиты: За что адвоката Сидоренко лишили лицензии?

Тамара Сидоренко защищала по делу декабристов Владимира Некляева. И вот какой казус привлекает внимание: буквально за месяц до выборов она была награждена Почетной грамотой Минюста как отличный работник. Но уже через месяц после выборов оказалась адвокатом, поправшим этику. А еще спустя несколько месяцев – адвокатом, допустившим многочисленные нарушения практики.

Выявленные в начале января «огрехи» были для нее только началом. Затем последовала проверка Минской городской и Минской областной коллегий, затем — внеплановая чистка столичных адвокатских рядов. В мае, в разгар судов над «декабристами», вышел приказ Минюста о внеочередной аттестации. Она прошла летом и завершила карьеру опытного защитника.

Тамару Сидоренко 30 августа лишили лицензии, так и не допустив до «чистилища». Квалификационная комиссия заочно, не дожидаясь аттестации, признала ее недостойной звания адвоката. Тамара Александровна не знала, что у нее до аттестации дело не дойдет, и готовила в свою защиту (как и остальные аттестуемые), «отбеливающую» Справку. В Справке говорится о результатах работы за отчетный период (с августа 2006 по август 2011): 5 наград Минюста, Президиумов МГКА и РКА (городской и республиканской Коллегий адвокатов) . Каждая — с формулировкой «за многолетнюю безупречную работу». В Справке солидный послужной список – перечислены все последние «работы» — защиты по уголовным делам, представительства по гражданским, помощь по хозяйственным спорам. Плюс к этому: работа с административными правонарушениями, бесплатные консультации, лекции и беседы, общественная приемная Центра по правам человека, семинары и помощь студентам. Это только за 5 последних лет.

Сидоренко много таких пятилеток пережила: общий стаж работы с учетом учебы в БГУ — 40 лет и 5 месяцев. Стаж по специальности «юрист» более 34 лет, в адвокатуре — 30 лет,3 года и 3 месяца. Все эти годы она защищала по гражданским и уголовным делам самых разных людей, среди которых были рабочие, интеллигенция, предприниматели, руководители разного уровня. Никогда никаких претензий к ней не было.

Сразу после событий 19 декабря Сидоренко вместе с адвокатом Букштыновым взяла на себя защиту бывшего кандидата в президенты Владимира Некляева. И вскоре после этого получила первое Предписание Минюста с предупреждением о возможном приостановлении действия лицензии. Причиной послужили высказывания в прессе о невозможности встретиться с подзащитным.

14 января на основании Приказа Минюста была создана Рабочая группа по проведению проверок деятельности адвокатов. Результатом работы этой группы явилось второе Предписание в адрес Сидоренко, в котором были перечислены факты нарушения «требований и условий осуществления адвокатской деятельности». За этим последовал тревожный звонок: приказом Минюста объявлена внеочередная аттестация адвокатов…

Как это было, Тамара Сидоренко рассказала zapraudu.info.

— Тамара Александровна, раньше аттестация была внутренним делом адвокатских органов. Сейчас в процедуру внесены изменения: пункт, согласно которому в определенных случаях Минюст может объявить внеочередную аттестацию. Насколько повод должен быть серьезным?

— Например, выявлены грубые нарушения. Я не знаю, о каких грубых нарушениях могла идти речь в этот раз. 15 июня нашему руководству сообщили о проведении аттестации и о том, что министерство внесло нужные изменения в инструкцию, присвоив себе право проведения внеочередной аттестации. Генпрокуратура признала, что это — в рамках деятельности Минюста, и оно имеет право вносить такие изменения. Сослались на 31 ст. закона «Об адвокатуре», где сказано, что Минюст имеет право на общее методическое руководство.

— Методическое руководство и аттестация — понятия одного порядка?

— Есть мнения, что пункт о дополнении в инструкцию позволяет так считать. Минюст имеет полномочия по общему методическому руководству. Но является ли вмешательство в аттестацию руководством методическим – общим или не общим, это надо долго рассуждать… По отношению ко мне пошли по другому пути. Наверное, чтобы не рассуждать в дальнейшем: «правильно-не правильно» в отношении меня поступают. Избрали путь однозначно правильный – как будто и не было внеочередной аттестации. Существует Указ о лицензировании отдельных видов деятельности – основополагающий документ, регламентирующий все лицензионные работы и полномочия квалификационной комиссии — конкретно по вопросам адвокатуры. Если бы не было аттестации, но выяснилось, что я что-то нарушила, можно (на основании рассмотрения моих нарушений квалификационной комиссией, вынесения предписаний) решить вопрос с лицензией.

— Чем все-таки вызвана необходимость внеочередной аттестации? В чем неординарность момента?

— Судя по всему, приказ и изменения были обусловлены тем, что вначале года были направлены предписания некоторым адвокатам, связанным с делами декабристов. Минюст принял решение проверить несколько десятков адвокатов, в том числе, и участвующих в делах декабристов. И как бы в связи с тем, что были выявлены нарушения – они формальные достаточно, но все равно — появился повод для внеочередной аттестации. Накануне аттестации мне пришло второе предписание. Там были перечислены мои огрехи – они формальны, такое можно найти у любого человека, который проводит какую-либо работу – хоть по мелочи, но найдешь… Но — нарушения есть нарушения.

— О чем все-таки шла речь?

— Заметили несколько случаев нарушения порядка оформления документов, невнесения соглашений в журнал регистрации. Этот журнал у нас в прошлом году ввели, я лично не понимаю, зачем. К нам приходят клиенты, подписываем соглашение, есть бланк, по которому мы отчитываемся и в отношении денег, и о проведенной работе. В журнал соглашение должно быть записано: простое перечисление, для удобства проверяющих, наверное. Если я что-то в текучке забыла внести, это ни на что не влияет: соглашение есть , квитанция об оплате клиентом услуг — тоже, номер квитанции проходит по общей кассовой книге. За год я не внесла 2 или 3 соглашения – ну, пропустила. Это нарушение. Но насколько оно серьезно? И есть ли последствия у этого нарушения? Да, адвокаты в процессе текучки иногда не очень внимательно относятся к отчетности – в данном случае к журналу этому.

— Из-за этого ваш вопрос решила квалификационная комиссия, даже не дожидаясь аттестации?

— Я пока не знаю точно из-за чего. Получилось так. Наша внеочередная аттестация была назначена на 17 августа. До этого ее проходили многие консультации. Тех, кто не прошел, направляли на квалификационную комиссию, она рассматривала вопрос и принимала решение. Я была готова к аттестации, но совершенно неожиданно 16 августа вечером меня уведомила моя консультация (а ее – президиум коллегии, а его кто-то из Минюста) о том, что уже принято заключение прекратить действие моей лицензии. Потом я выяснила, что это решение приняла квалификационная комиссия- и только в отношении меня. Почему именно она приняла это решение, когда есть общий порядок, мне неизвестно. Я составила заявление в Минюст, чтобы выдали решение – хочу ознакомиться с материалами. Но пока ответа не получила.

Поскольку 17-го августа еще не была прекращена моя лицензия, я по -прежнему была адвокатом, я все-таки явилась на аттестацию. Там стояли уже мои коллеги под дверями. И я с ними стала в очередь. Но мне сказали: не стойте, вам не надо, квалификационная комиссия все уже решила. Я ушла. Заключение комиссии еще должен был утвердить президиум городской коллегии адвокатов . Поэтому я продолжала работать. 18 августа прошло заседание президиума минской городской коллегии адвокатов, где одним из вопросов было «принятие мер к лицам, которые по акту проверки Минюста имели предписания». В отношении меня принимать меры уже не надо было (в части дисциплинарного производства). Поэтому было только составлено и направлено в Минюст ходатайство об учете моих положительных данных с просьбой не применять ко мне крайнюю меру — прекращение лицензии.

— Вы связываете произошедшее с вашей последней защитой и человеком по фамилии Некляев?

— У меня нет конкретных фактов, указывающих на такую связь. Я могу только для себя проводить какие-то параллели.

— Вы давно с знакомы с этим политиком?

— Фамилию, я, конечно, знала, как и все остальные – ведь он известный поэт. Но познакомилась недавно. Я защищала члена его штаба — Михаила Башуру. На тот момент я даже не знала, что Башура имеет отношение к кампании «Говори правду», да и про кампанию слышала только вскользь. Как это ни покажется сейчас странным, я совершенно аполитичный человек. Всю жизнь живу по принципу: дом-работа. И мне все время некогда в такие вещи вникать. Я ведь дочку с трех лет одна воспитывала — муж умер, приходилось нелегко ( не до политики). Во время избирательной кампании я происходящее тоже воспринимала как рядовой избиратель, каковым я в общем-то и являлась: знала, сколько у нас кандидатов приблизительно, кого они представляют. Это уже сейчас я внимательно прослушала выступления кандидатов, и некоторые на меня произвели впечатление. Весной, работая над защитой Некляева, я смотрела ролики с его выступлениями – те, что были в эфире телевидения и радио. Ролики и программа кандидата были в материалах дела. Знаете, послушала я и, особенно с учетом прошедшего времени, очень прониклась.

Прошлой осенью, после освобождения Башуры из-под стражи, Некляев поблагодарил меня лично, тогда я и познакомилась с ним. Больше общения у нас не было. А 17 декабря жена Некляева Ольга заключила со мной соглашение на оказание юридической помощи. Разговоры были такие: возможно, после Площади какие-то административные будут взыскания, понадобятся консультации, советы – в таком роде я себе представляла. Я думаю, на тот момент никто масштаб произошедшего представить себе не мог.

— Об уголовных делах вы не думали?

— Почему я должна была так думать? Я и представить себе не могла того, что произошло. Вообще в рамках своей позиции я сама не собиралась ни на Площадь, ни на митинги какие-то. Дома сидела. Хотя… если честно, я не то что допускала какие-то серьезные последствия для кандидатов, но имела в виду, что раньше все-таки были прецеденты – произошедшее с Козулиным, например. Но в этот раз я почему-то думала, что даже, если и случится какое-либо шествие, то скорее всего, закончится мирно, как и предыдущие митинги перед выборами. Можете назвать меня недальновидной, но я говорю, как есть: тревожных мыслей не было на этот счет. Я была уверена: если понадобится моя помощь, я поучаствую, но не более чем в рамках административных дел.

— А потом, когда закрутились эти события?

— А потом у меня не было выбора. Я же приняла на себя защиту, отказывать из-за страха? Безосновательно я не имела на это права, даже если бы такие мысли и появились. Но события так закрутились, что подобных мыслей не было: ведь мы не могли даже найти подзащитного! Было заключено второе соглашение с адвокатом Букштыновым, потому что объем дела оказался огромным: много людей было задержано, да и сама по себе статья 293-я – это серьезно. Мы с Букштыновым направляли факсы во все инстанции: где наш подзащитный? вы нас не пускаете! и так далее… Ответов не дождались.

— Насколько часто случается, что на вопрос адвокатов о местонахождении арестованного, высокие инстанции не отвечают?

— Я не сталкивалась еще. До этого случая. 20 декабря я позвонила начальнику СУ ПР ГУВД Мингоисполкома (управление предварительного расследования) Казакевичу. Он мне сказал, что сообщить о местонахождении Некляева не может . И не потому, что не хочет общаться, а потому что так сложились обстоятельства! При этом он уверял, что никто другой нам этой информации тоже не предоставит, но предложил обратиться к нему 23 декабря. А между тем, как стало позже известно, уже было возбуждено уголовное дело (20 декабря в 1.00 час). То есть, Некляев был задержан в качестве подозреваемого. Как потом выяснилось, примерно в 17-00 20 декабря Некляева допрашивали. На допросе присутствовали не мы – адвокаты, с которыми семья заключила соглашение, а дежурный адвокат Подсадная. Назавтра утром она мне рассказала о том, что мой подзащитный в СИЗО КГБ, о его допросе, о том, кто следователь. В этот же день мы с Букштыновым поставили следователя в известность, что принимаем на себя защиту, и следователь подтвердил, что нас внесут в списки адвокатов, которые могут посещать Некляева. Но посещения мы никак не могли добиться. И это удивляло. Ведь обычно все просто: уточняешь, где клиент, и все идет по накатанной. Здесь ситуация была очень неординарная – было видно, что все, включая тех, к кому мы обращались с просьбой разыскать Некляева, были напуганы.

— Вы думали, что у вас могут начаться проблемы?

— Нет-нет, о проблемах я не думала. Не просматривались в действиях Некляева будущие проблемы. Я на все смотрела так: будет уголовное дело, и я в нем участвую вместе с адвокатом Букштыновым. Наш подзащитный — Некляев. Дальше начинается наша работа, и я думала только о ней. Тут ведь еще стал вопрос: а какое же состояние у человека? Ведь выяснилось, что Некляев получил серьезные повреждения.

Наши попытки встретиться в ним никак не приносили успеха. Теперь, по прошествии времени, я могу сказать: с таким ведением дела я в первый раз столкнулась. Приходим в бюро пропусков, чтобы нас к подзащитному допустили, нам говорят: заняты все кабинеты. И так постоянно: занято, занято, занято. Там живая очередь для встреч адвокатов с клиентами. Мы приходим первыми, а нам говорят: нет свободных кабинетов.

— Потом вы писали жалобы. Каковы ваши впечатления от эффективности этой меры?

— Я не буду давать оценок. Я просто расскажу, как это было, а судить об эффективности может каждый: мы пишем в Генпрокуратуру, оттуда наше послание отправляют в город, город еще куда-то, в результате – письма шлем в Генпрокуратуру, председателю КГБ и так далее и так далее, а подзащитного так и не можем видеть. Ведь я 9 раз – день в день – ходила в СИЗО в надежде, что комната «будет свободна». Но в ответ слышала: сидите, за вами придет дежурный. Дежурный не приходил. После того как я рассказала это журналистам, появилось первое Предписание Минюста о нарушении этики.

— А как понять: являются ваши слова, переданные прессой, нарушением этики? Где критерий?

— В моем случае, критериев не было обозначено. Мне известно, что просто проводился анализ всего, что было опубликовано от моего имени.

— Хотите сказать, велся мониторинг ваших высказываний? Кто этим занимался? Вы видели сам документ?

— Кто занимался этим, я не знаю. Может, аналитический отдел в структуре какого-нибудь министерства. Но мне был предъявлен результат этого труда. Сказали: вот, есть анализ, в котором было собрано все, что было в прессе со ссылкой на вас с Букштыновым. Причем, нарушением этики считалось мое мнение о том, почему мы не можем встретиться с Некляевым. Мне вменили в вину, будто я что-то про органы плохое сказала.

— Вы сказали журналистам, что вас «специально не пускают». Но это легко было опровергнуть, предоставив вам возможность встретиться с клиентом.

-Дело в том, что мнение мое и не было так отчетливо высказано – мол, вот они там плохие. Я говорила о том, что не могу встретиться с Некляевым по такой-то причине. Я не давала никому негативных оценок. Просто рассказала все, как есть, и высказала предположение о причине. Но доказывать это, оспаривать Предписание я не сочла нужным. «Говорила — не говорила»… Вы читали Предписание, и согласитесь со мной, что пробраться там сквозь Правила, Постановления и законы чтобы понять, что же я все-таки нарушила, и за что меня предупреждают, невозможно обычному человеку. Я написала на имя первого замминистра юстиции Билейчика «объяснительную» «Об исполнении предписания по устранению выявленного нарушения» и на этом тему на тот момент закрыла.

— То есть, покаялись? А сейчас вы как это все оцениваете – и Предписание, и ситуацию с кабинетами?

— Да, покаялась. Я написала: «внимательно, в очередной раз, изучила «Закон «Об адвокатуре», «буду впредь предпринимать меры» , «выражаю уверенность, что высокую оценку, которую мне дало министерство, наградив меня 14. 12. 2010 Почетной грамотой за добросовестный труд по защите граждан», буду оправдывать и впредь. Я сочла, что в той ситуации это было самым разумным. Мне некогда было заниматься тяжбами. Наверное, я была права, говоря, что нас не хотели пускать к Некляеву. НАВЕРНОЕ — теперь я так скажу. И основываюсь я на том, что поначалу встретиться со своими подзащитными по делу декабристов не могли все адвокаты. Не хватало кабинетов? Или дело в чем-то другом? Я уверена, доказывать это сейчас и становиться на этот скользкий путь не нужно. Мне сейчас говорить об этом вообще не очень удобно: мол, все тогда было сделано неправильно, нарушений у меня не было и пр. Мне на это скажут: «Но ты же своим ответом фактически признала вину!» Объяснять сейчас, что тогда ситуация была очень сложная, не хочу. Если бы я тогда доказывала, что нарушений-то этих надуманных не было ( по каждому пункту), пришлось бы объясняться слишком долго, вникать в детали. И это — когда клиент непонятно где и непонятно в каком состоянии? Моя работа — защита. Я этим и занималась. Все, что мешало, я старалась побыстрей устранить. Вообще вся ситуация для меня была новой, я с таким еще не сталкивалась

— Вы, рассказывая о защите Некляева, уже второй раз говорите о новой для вас ситуации. Последний год дал вам много поводов сказать: это произошло со мной впервые? Какие еще моменты можете припомнить?

— Кроме того, что я впервые столкнулась с невозможностью реализовать право на общение с клиентом, я впервые столкнулась с тем, что куда бы мы ни обращались, это спускалось все ниже и ниже, пока не попадало в руки следователей и руководителей следствия . Чтобы в течение 40-ка дней мы не могли реализовать право на защиту, и наши жалобы реально не были разрешены? Причем, это не просто со мной такое впервые случилось. О таких случаях я вообще никогда не слышала в своей практике! Впервые я работала и в обстановке полной непредсказуемости. Вот мы с Букштыновым писали ходатайство о том, чтобы провели экспертизу состояния здоровья Некляева. А нам сказали, что это… не связано с делом. Потом все-таки экспертизу провели, после вмешательства прокуратуры (вроде в феврале нам сообщили). А когда я читала в марте материалы дела , этой экспертизы как не было, так и нет! Так провели или нет?

Вот еще что удивило – защитники постоянно ходили под угрозой лишения лицензий. С такой реакцией министерства юстиции я тоже впервые сталкивалась. Адвокаты постоянно то давали какие-то пояснения – нам приходилось оправдываться за комментарии прессе. Мы, казалось, вообще не могли сообщать прессе данные о своих подзащитных? Это была не только моя проблема, но и проблема всех моих коллег! Такого пристального внимания к нашим деловым и, я уверена, и каким-то другим качествам, тоже никогда не было. Конечно, все это было даже страшновато. Но все равно я не думала, что последуют какие-то проверки, и это внимание во что-то выльется. … Мне очень трудно говорить об этом «внимании»: проверки проводились не только в нашей консультации, и в других тоже. Но в нашей было проверено гораздо больше адвокатов.

— Какое количество из проверенных лишено лицензий?

— Некоторые не прошли аттестацию, но квалификационная комиссия сочла возможным дать им работать дальше. Лишена лицензии адвоката только я.

— Профессия адвоката – это то, чем вы жили более 30 лет. Что будете теперь делать?

— У меня есть Диплом «с отличием», в котором написано: специальность «правоведение». Я – юрист. Могу работать по профессии и дальше, ведь адвокат – это только часть специальности. Но есть две проблемы: много ли работодателей захотят взять на работу юриста, который уволен за какие-то нарушения – пусть и настолько откровенно формальные. Второе – возраст. Ну и третье — у нас сейчас в экономике не лучшие времена и рассчитывать на большой выбор свободных рабочих мест не приходится.

— Как семья отреагировала на случившееся?

— У меня маленькая семья – дочь и внук. Есть еще мама и сестра. Мама ничего пока не знает. Ей 82 года, и я не хочу ее пока волновать. Остальные, конечно, сочувствуют и возмущаются.

— Наверное, банально спрашивать: жалеете о чем-то?

— Почему банально? Конечно, жалею. Но не о том, что я делала. А о коллективе. Ведь меня же вырвали из коллектива, меня же лишили, по сути, жизни. Потому что моя жизнь была там, в коллективе. У меня были коллегия… и все. И дом. Я считаюсь очень неплохим адвокатом. Но за период с 17 августа я живу с ощущением, будто все это время вокруг меня происходят маленькие похороны, потому что все, кого ни встречу, в первую очередь начинают говорить комплименты. Я понимаю, что это связано с ситуацией, что это поддержка, ведь я действительно хороший адвокат и столько лет проработала, столько раз была награждена , и ни о каких нарушениях речи не было… Но все же есть ощущение, что обо мне сейчас «или хорошо или ничего». Я улыбаюсь и бодро отвечаю на телефонные звонки, но…

Конечно, тяжело.

— Как вы думаете, в ближайшее время вам удастся что-либо изменить?

— Я могу опираться на печальный опыт моих коллег. У каждого была своя ситуация, но никому из них не удалось посредством обжалования вернуться к работе. У меня есть свои задумки, и я буду пробовать. Но пока я не очень уверена в том, что получится. Я думала в том, что на коллегии министерства юстиции (на квалификационную комиссию же меня не приглашали) хотя бы личность учтут. И тот факт, что это все-таки впервые, и что странно будет выглядеть: только один адвокат признан несоответствующим своему виду деятельности адвокатуре.

— Странно будет выглядеть и тот факт, что этот единственный адвокат защищал одного из самых популярных оппозиционных политиков . Скажите, вы теперь будете следить за каждой формулировкой, каждым словом? Какие выводы вы сделали, что попытаетесь в себе изменить?

— Следить за словами всегда надо. Я думаю, на моем примере очень многие адвокаты получат положительный опыт . Но не в смысле высказываний. Взять хотя бы эти проверки. Я ведь не могу сказать, что нарушения, (не очень, по моему разумению, серьезные), которые были выявлены проверкой и стали поводом для второго Предписания в мой адрес, не были моими промахами. Да, мы бываем заняты делами и не относимся внимательно к формальным вещам. А эти формальные вещи могут повлечь за собой очень серьезные последствия – это наши слабые места. И если их выявляют, крыть, как говорится, почти нечем.

— Если бы вам предоставили трибуну и сказали: Тамара Александровна, говорите на прощание то, что считаете самым главным. Что бы вы сказали, скажем, обывателю (а то он, скорее всего, думает: сама влезла в это дело…»)?

— Я бы сказала обывателю я вот что. Я по обязанности «влезала» и работу свою делала честно. Тут главное даже не то, как я распрекрасно это делала, ключевые слова – «это была моя святая обязанность». Кому-то что-то не понравилось в этой моей деятельности, и из этого выросла такая неприятная для меня вещь. И неважно, что ты до этого был «нормальный человек», профессионал, важно , что попал под такой пресс или каток, где ничто не имеет значение. И это очень печально. И печально вот еще что: люди устрашатся, может быть, некоторые. На моем примере. А кто-то руки опустит, может быть. И потом, мне кажется, что многие адвокаты будут теперь осторожны в выборе клиента и под благовидным предлогом постараются не связываться с этими делами. Но кому-то же по таким делам все равно придется участвовать? Может статься, что останутся для этой категории адвокаты, работающие во исполнение ст. 46-й, то есть, назначенные. Хотя… ну и что, что адвокат назначен, если он будет работать профессионально? Ведь он должен думать о репутации? Адвокаты и врачи, как я понимаю, это люди, которые вне зависимости от симпатий, политики и других каких-то моментов должны работать на клиента. Так закон требует: мы настроены на помощь. Невзирая на то, какой человек, какая ситуация. Мы обязаны следить за тем , чтобы были применены законные меры.

Беседовала Марина Беляцкая, Zapraudu.info

1 сентября 2011

Теги:

Коментарии

Добавить комментарий

Вы должны быть авторизованы для комментирования.

 
А также…
«Апазіцыя павінна прадстаўляць грамадства!» Андрэй Дзмітрыеў абмяркоўвае пасланне Аляксандра Лукашэнкі